Мустафа Найем

Он умер в том возрасте, когда многие только начинают жить. Знал 22 иностранных языка, в том числе в совершенстве – все романо-германские и славянские, а также древнегреческий, латынь, древнееврейский, халдейский и арабский. Инквизиторы начали преследовать его, когда он был еще ребенком, убежденные, что «столь великая глубина знаний в столь ранние годы не может появиться иначе, чем с помощью договора с дьяволом».

Начало XVIII века. Европейская культура пока еще в преддверии великого переворота, в результате которого религия окончательно отойдет на второй план, уступив дорогу техническому прогрессу. Остается еще каких-то два-три столетия до той поры, когда наука, усомнившись в существовании Всевышнего, сама станет претендовать на роль всеобщего божества. Но это будет потом, а сейчас никому не известный полевой врач в результате долгих наблюдений за страданиями покалеченных солдат выдвигает теорию: человек по сути своей есть не что иное, как обычная машина.

Он не боялся быть «ненормальным». Ему было абсолютно все равно, как воспримут его отказ от общепризнанных теорий и универсальных систем. Подражая великому безумцу Ницше, Лев Шестов сумел не потерять присущее только ему сочетание мягкости и бескомпромиссности. «Отступить назад к людям и общественным идеалам, герою нельзя. Значит, нужно идти вперед — к одиночеству, абсолютному одиночеству». Он просто понимал, что всякий, кто пытается взглянуть на жизнь иначе, нежели того требует современное мировоззрение, может и должен ожидать, что его зачислят в касту неприкасаемых. И, похоже, порой этим гордился.

Его теории оказались актуальными для абсолютно разных стран и эпох. В СССР его именем называли машиностроительные заводы и кондитерские фабрики; в маленьких городах правилом хорошего тона считалось присутствие его изваяний в парках и скверах наряду с памятниками самому Владимиру Ленину. А в США ни один уважающий себя экономист не признается, что никогда не читал его книг.

Неизвестно, что сказал бы Шопенгауэр, увидев «Черный квадрат» Малевича, но совершенно ясно одно: цветовая гамма его бы впечатлила. Пессимист всех времен и народов видел вселенную только в этом цвете. Своими едкими, порой злыми высказываниями не оставляющий сомнений в том, что живем мы в худшем из миров, Шопенгауэр был абсолютно уверен, что человечеству такие, как он, нужны, даже более того — он никогда не сомневался, что его любят. На вопрос, где его хоронить, Шопенгауэр неизменно отвечал: «Это все равно. Потомки меня отыщут...»